25 апреля Владимир Путин огласил свое очередное послание Федеральному Собранию. Несмотря на многочисленные события, за ним последовавшие, медиажизнь послания продолжается.

В своих заметках я предлагаю собственный комментарий к посланию, а также к статьям Михаила Леонтьева и Станислава Белковского, появившимся ему вослед.

Послание как послание

Первая часть нынешнего послания была посвящена изложению актуальных тезисов государственной идеологии и официальной версии истории. Перед авторами текста явно была поставлена задача одновременно подтвердить принадлежность России к цивилизованному миру, приверженность тамошним ценностям и обосновать нашу «собственную гордость» и право на «особый путь», используя при этом демократический политлексикон.

И мы услышали, что крушение СССР было «крупнейшей геополитической катастрофой века», за которой последовали разложение государства и другие безобразия, но Россия выстояла, выработала энергию самосохранения и волю к жизни. К «красному проекту» наша страна, конечно, не вернулась, да и нового ничего не стала придумывать. Просто вспомнила, что является частью Европы и вообще-то вместе с ней «в течение трех столетий» выстрадала и завоевала идеалы свободы, демократии и справедливости. Однако на пути к свободному, демократическому и справедливому обществу и государству Россия не могла позволить себе лишиться суверенитета, а потому стала искать «собственную дорогу».

Далее президент пересказал суть ряда прав и свобод человека, в том числе избирательных прав и свободы передвижения, и объявил, что именно они и определяют «наше стремление к росту государственной самостоятельности России, укреплению ее суверенитета». Но вывод последовал почему-то не сразу, а только в середине послания: Россия «сама встала на этот [демократический] путь и […] сама будет решать, каким образом – с учетом своей исторической, геополитической и иной специфики – можно обеспечить реализацию принципов свободы и демократии. Как суверенная страна Россия способна и будет самостоятельно определять для себя и сроки, и условия движения по этому пути».

Никаких особых внешнеполитических претензий Путин не обозначил. Нас сейчас, по его словам, может интересовать только «безопасность границ и создание благоприятных внешних условий для решения внутренних российских проблем».

Естественно, что такая «слабая» постановка вопроса, да еще с постоянным упоминанием демократии, мягко говоря, разочаровала многих представителей консервативно-патриотического лагеря (Михаила Леонтьева, Егора Холмогорова и др.). Как пишет Борис Межуев на www.apn.ru, они хотели от Путина жестких указаний на наш «особый путь», верность которому должна освободить отечественную власть от следования букве и духу либеральных демократий, на то, что президент даст ценностный отпор западным «миссионерам демократии» и их всевозможным «оранжевым» подпевалам. Ожидали, что Владимир Владимирович, впечатленный революциями, чуть ли не пропоет: «Вставай, страна огромная!» или хотя бы объявит мобилизацию перед лицом внешней угрозы.

Не дождались. Вместо этого прозвучало такое, что дало повод Андрею Колесникову на www.gazeta.ru сдержанно порассуждать о реабилитации либерализма, о том, что в путинской модели автаркической демократии важны сам факт употребления в положительном контексте понятия «демократия» и отсутствие пафосных пассажей в духе теории фронта против России.

Но, во-первых, Путин (и тут нельзя не согласиться со Станиславом Белковским) действительно по своим убеждениям скорее западник и либерал, пусть и специфический. Консерваторы-патриоты напрасно пытаются разглядеть в нем своего. Его курс на «суверенную демократию» диктует необходимость тактического, но никак не стратегического сотрудничества с ними.

Во-вторых, признание того, что «отечество в опасности», было бы непременно истолковано «партией революции» как ясный сигнал, мол, власть слаба, а значит революционеры на правильном пути.

В-третьих, истинная цена заявлений о том, что Россия всегда шла вместе с Европой (выходит, что и тогда, когда в течение 70 лет предлагала и ей, и всему миру комплексную альтернативу либеральной демократии и капитализму) и в 1991 году сознательно «выбрала для себя демократию», ясна всем и самому Путину в первую очередь.

В-четвертых, Россия сейчас в состоянии лишь отстаивать и сохранять свою автономию в глобальном мире, то есть ограниченную самостоятельность, в первую очередь, в своих внутренних делах. В этом отношении предложенная в послании трактовка суверенитета, если угодно, вполне автономистская. Путин сказал ровно то, что мог. Дескать, мы строим и дальше будем строить то же, что и все добрые люди, но сами, а если кто-то считает, что строим некачественно, то мы ему напоминаем, что у нас есть суверенитет, и он для нас не меньшая ценность, чем демократия.

В следующей части послания было объявлено, что политика реагирования на накопленные проблемы, то есть политика стабилизации, себя исчерпала, и пришло время политики, «устремленной в будущее». Первым делом были названы те, кто в светлое будущее сам не стремится и другим не дает. По традиции ими оказались чиновники. Они и превратились в «замкнутую и подчас просто надменную касту, понимающую государственную службу как разновидность бизнеса», научились «потреблять достигнутую стабильность в своих корыстных интересах» и т.д. В общем, есть угроза «бюрократической реакции», но Путин заверяет, что в его планы «не входит передача страны в распоряжение неэффективной коррумпированной бюрократии». Ни одна конкретная мера по обузданию распоясавшихся бюрократов не заявлена, им только предписано «учиться разговаривать с обществом не на командном жаргоне, а на современном языке сотрудничества, языке общественной заинтересованности, диалога и реальной демократии».

Чиновники, разумеется, не обидятся, им не впервой слушать о себе страшилки. Конечно, им не нравятся многие «западнические» нововведения в системе госслужбы последних лет, но способность отечественной бюрократии к адаптации поистине безгранична. Пережили перестройку, рыночные реформы, переживут и реформу административную. Другое дело – упорное нежелание признавать (понятно, что не в президентском послании это делать, но об этом практически не пишут даже вполне вменяемые публицисты), что чиновники не только превращают госслужбу в доходный частный промысел, но и нередко занимаются «настоящим» бизнесом – владеют предприятиями, играют на рынке ценных бумаг, инвестируют, создают рабочие места. А огромная масса мелких клерков живет на мелкие зарплаты, платить им некому и не за что. Отсюда следует, что никакого единства бюрократии, «кастовости» нет и быть не может.

Пригрозив «кнутом» чиновникам, президент перешел к раздаче «пряников» – обещаниям частным гражданам, бизнесу, партиям и СМИ провести полезные и приятные для них реформы и новации, которые в итоге и приведут нас в то самое будущее. Но на самом деле это именно подарки, а не уступки. Отменить монетизацию льгот, восстановить прямые выборы глав регионов или выпустить Ходорковского Путин не обещал.

В общем, послание получилось о том, что живем мы не то чтобы хорошо, но могло быть гораздо хуже, а будет – лучше, если будем слушаться. В послании не продемонстрирована сила, но и не выказана слабость. На подвиги оно не вдохновляет, впрочем, с другой стороны, нам сейчас и не до них.

Альтернативное послание

Через два дня после оглашения послания в «Комсомольской правде» вышла статья Михаила Леонтьева «Реставрация будущего России». Автор оговаривается, что использовал в тексте концепции идеи Михаила Юрьева, Виталия Найшуля, Анатолия Уткина, Сергея Кургиняна, Сергея Чернышева, Сергея Лопатникова и Егора Холмогорова. Большинство из них участвовало в «круглых столах», проводившихся леонтьевским журналом «Главная тема» – одной из ведущих консервативно-патриотических площадок.

С исходными тезисами Леонтьева нельзя не согласиться, делая, разумеется, скидку на пафос. В частности, он верно описывает российскую элиту как коалицию перерожденцев из высших советских структур, предпринимателей из околовластной и околокриминальной тусовок (включая прямо уголовную) и диссидентов-реформаторов, «завоевавших доверие гарантов как своей предыдущей, так и текущей деятельностью». Важнейшей особенностью российской приватизации была приватизация именно собственности при практически полном отсутствии приватизации объективно прилагавшихся к ним долгов перед населением – в этой констатации Леонтьев также прав.

А вот дальше у него начинается пропаганда: настал момент, когда «народ осознал катастрофный характер процесса, происходящего с его страной», и предъявил государству свои претензии, причем «в самой мягкой форме: в форме рассеянных предвыборных политических ожиданий». Народу потребовалось государство, пишет Леонтьев, то есть легитимная власть и легитимная собственность, а «у нас в России есть единственное основание легитимности – оно называется справедливость». Прямо это не сказано, но и без того понятно, что в 2000 году Путин, по Леонтьеву, стал президентом, поскольку предстал в глазах народа гарантом этой самой справедливости.

Было не так. Народ все осознавал с самого начала 90-х годов. Но ему хотелось восстановления как справедливости, так и порядка.

Умелая эксплуатация этого осознания принесла победу на думских выборах 1993 года ЛДПР, а в 1995-м – КПРФ. Зюганов едва не стал президентом в 1996 году (возможно, на самом деле выборы он выиграл). Другое дело, что в 1999 году с этим осознанием взялась работать власть, причем обе группировки, на которые она тогда разделилась, – примаковско-лужковская и «семейная», поднимали даже не столько левую тему справедливости, сколько правую тему порядка.

Примаков с Лужковым гарантировали, что при них будет совсем не так, как «при дедушке». И, честно говоря, оснований им верить было больше. Но «семья» и ее союзники действовали более технологично, креативно, а главное – масштабно: чего стоит одна вторая чеченская война.

То, что Путин говорил народу правильные слова, а тот радостно улыбался и 26 марта 2000 года искренне проголосовал «за», есть производное от победы «семейных» над примаковско-лужковской коалицией в 1999 году вначале во внутриэлитном соперничестве (нашли кандидата, сформулировали повестку, отыграли ее, собрали союзников), а затем на думских выборах.

Леонтьев утверждает, что после победы Путина «представители катастрофной политической элиты потребовали […] обеспечить легитимность их собственности», то есть «утвердить справедливость распределения крупнейшей госсобственности». В обоснование он ссылается на то, что «в 2000 году только и разговоров было про гарантии от пересмотра приватизации, налоговые амнистии, амнистии капиталов». И, дескать, поскольку, «легитимируя олигархическую структуру собственности, а таким образом – и олигархическую структуру власти и государства, президент сам себя уничтожил бы», Путин им отказал.

Не пошел он и на «радикальный пересмотр приватизации», ведь это означало бы «обрушение всей существующей еще действующей системы экономических отношений […], которую посткатастрофная Россия выдержать не сможет». И выбрал «единственный реально оставшийся путь» – трансформацию отношений с крупнейшими собственниками, трансформацию самой этой собственности параллельно с реанимацией базовых институтов государства, трансформацию элиты «путем вытеснения наиболее одиозных компрадорских элементов».

Разумеется, российские граждане могут во все это верить. Хотя на практике происходило и происходит совсем другое.

Во-первых, разговоры о легализации и амнистии, как и о пересмотре итогов приватизации, звучали и в 90-е годы, а в 2000-м об этом говорили больше только из-за того, что сменился глава государства, и это обычный повод для дискуссий о планах и перспективах.

Во-вторых, постсоветские олигархи, что бы они там публично ни говорили, ни в какую священность собственнических прав не верят. Делом они это доказывали многократно. И с 2000 года корпоративных войн, отъемов и переделов было не меньше, чем во второй половине девяностых. В них активно использовались правоохранительные органы, которым в свою очередь как повод для вмешательства необходимы всяческие нарушения – гражданского, налогового, валютного и прочего законодательства. Их искали и, конечно, легко находили, далее следовали уголовные дела и судебные процессы, и в итоге собственность меняла хозяев.

При такой системе требования легализации и амнистии звучат немногим серьезнее, чем призывы к честным выборам (с подписанием соответствующих соглашений, созданием наблюдательных советов), которые обычно озвучиваются кандидатами, наиболее бессовестно пользующимися черными технологиями и административным ресурсом. И все, кому надо, прекрасно это знают. К тому же вряд ли у кого-то из олигархов были иллюзии насчет того, что новый президент и его люди не захотят иметь свой кусок. Это было очевидно.

В-третьих, олигархат хотел от Путина легализации не столько распределения собственности, сколько своего господства в стране, которая привыкла к сильной персонифицированной власти. То есть не своей олигархической справедливости, а олигархического же порядка.

О вынесенной в заголовок реставрации будущего (термин, кстати, Егора Холмогорова) Леонтьев пишет крайне мало. Из его объяснений можно понять, что «призывы смириться с «историческим поражением» России» – это плохо, поскольку они не способствуют «общественному успокоению». А хорошо – создавать образы будущего Великой России и показывать способы их реализации, это же объединит нацию. В общем, лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Кто бы сомневался? Сплачивающие идеи, объединяющие проекты нужны любой нормальной стране, никем это не оспаривается. Об этом даже Ельцин в свое время что-то говорил, даже Чубайс против не выступает. В статье основной задачей названо невразумительное «восстановление смысла и цели существования России как государства, общества, цивилизации». Хотя из текста в целом следует, что «реставрировать» будущее России – означает вернуть ей утраченные военное, экономическое и политическое могущество. Но, увы, прямо это не сформулировано.

В середине статьи Леонтьев неожиданно заявляет (признаваясь, что повторяет Найшуля), что лозунгом второй революции (первая, по его мнению, случилась в 90-х годах под лозунгом свободы) станет справедливость. То есть революция преподносится как неизбежность. Формулировка сомнительная, тем более что через предложение Михаил Владимирович пишет уже о возможности упредить революцию. Чтобы это сделать, необходимо найти мирный способ удовлетворить «базовую для русского, российского сознания» потребность в справедливости. Леонтьев убежден, что налогов, приемлемых для нормального функционирования экономики, «недостаточно для возвращения долга государства населению». При этом никаких внятных критериев расчета объема этого долга, его структуры не предлагается, только упоминаются долги по сгоревшим на советских вкладах сбережениям, зарплатам бюджетников, включая военнослужащих, и пенсионные долги. Однако пенсии у нас уже давно не задерживают, зарплаты в целом тоже выплачиваются вовремя. Если речь идет об их повышении – это одно, а если под долгами понимается разница между тем, что платили в 1991–2005 годах, и тем, что «должны были бы платить», то на такие выплаты не хватит ни налогов, ни стабфонда, ни резервов Центробанка.

Чтобы убить двух зайцев – удовлетворить потребность в справедливости, а заодно и легитимизировать крупную собственность, не прибегая при этом к повышению налогов, Леонтьев скороговоркой предлагает создать «инвестиционную структуру», которая будет обеспечена активами крупнейших компаний, «в первую очередь – ресурсодобывающих», и обслуживать «ценные бумаги, в которые оформлены долги населению».

Даже не хочется комментировать всю нелепость этого на самом деле старого, но все еще весьма популярного в левацкой среде проекта. Только замечу, что даже всеми высмеянный Глазьев со своей природной рентой на фоне Леонтьева кажется реалистом и прагматиком. Как можно всерьез надеяться предотвратить гипотетическую революцию, раздав населению очередные ваучеры?

По моему мнению, проблема легитимности нажитых в девяностые капиталов во многом искусственно раздута. «Простой народ» в массе на самом деле давно смирился, что его обманули и ограбили, и если он не взбунтовался лет семь-десять назад, то не взбунтуется и сейчас. А проблема дефицита справедливости вообще вечная; если выйти на улицу и опросить сто попавшихся навстречу человек о справедливости, то выяснится, что ее вообще на свете не бывает. Другое дело, что социальное недовольство можно легко и безопасно провоцировать, канализировать и конвертировать – в парламентские мандаты или во что-то другое.

Поразительно, что автор, считающийся охранителем, призывает даже не словом, а делом провоцировать чреватую весьма разрушительными последствиями дискуссию о том, кто кому и сколько должен.

Послание о суке (политико­историческом)

Наиболее содержательная интерпретация президентского послания с позиций «партии революции» предложена Станиславом Белковским в опубликованной 26 апреля в «Ведомостях» статье «Небесная механика: закат Владимира Путина». Белковский начинает с заявления, что Путин в своем послании анонсировал начало конца собственной политической эпохи. Основанием ему служит толкование ряда тезисов послания как предложения элите нового пакта. Якобы в обмен на отказ от планов свержения режима Путин предлагает:

а) окончательно легализовать права на собственность, полученную за последние 12 лет, а заодно отменить налог на наследство;

б) обеспечить легализацию капиталов;

в) обуздать «алчную бюрократию», перепутавшую частные интересы с миссией служения государству;

г) гарантировать иллюзию свободы слова и «национальной дискуссии» в формате, условно принятом при Борисе Ельцине.

По Белковскому, Путин соблазняет элиту «сонным единством», в котором они вместе смогут дожить до 2007 года, когда передадут власть совместно избранному престолонаследнику. Однако ничего из этого не выйдет, поскольку самим фактом предложения пакта Путин рубит «политико-исторический сук, на котором сидит» (sic!).

В отличие от Леонтьева, Белковский считает (прямо не говорит, но это следует из текста), что Путин именно «президент порядка». В 1999–2000 годах его восхождение к власти обеспечила чеченская война, то есть борьба за целостность страны. В 2003–2004 годах триумфу «Единой России» и демонстрации президентского могущества способствовало дело ЮКОСа. Однако Белковский также утверждает, что Путин – «царь» сам по себе, и до недавнего времени его власть не нуждалась ни в чьих-то ресурсах, кроме своих собственных, ни в легитимации на уровне элит. И попытки теперь эту легитимацию получить ведут к десакрализации власти и, как неизбежное следствие, к распаду всего «властвующего организма». «Скучное и занудное шестое послание должно рассматриваться как бумажный буревестник непонятного и неизбежного процесса, который всегда завершается революцией».

Так ли? Хартия лояльности президенту была сформулирована еще в 2000 году и с непринципиальными уточнениями действует по сей день. На ее основе Путин и Волошин отстроили консенсусную олигархию, при которой президент выступает гарантом того, что на территории бывшей РСФСР не будет ни великих потрясений, ни великой России. При этом Путину делегированы полномочия «царя» (олигарха, который вправе разрешать споры между другими олигархами, наказывать нарушителей правил и сам их формулировать), и олигархат смирился с неизбежным перераспределением части власти и собственности. Все остальное вторично.

И в своем последнем послании Путин вовсе не выразил желания пересмотреть хартию или заключить новую. Наоборот, он всего лишь, повторю, пообещал сделать ряд подарков.

Белковский верно уловил, что, несмотря на все заклинания о демократии, целью правления в послании объявлено сохранение России в ее нынешних границах, сохранение суверенитета. По его мнению, это вообще не может быть целью, «жизненным заданием», нужна стратегическая программа будущего, формулировать которую Кремль окончательно отказался.

Но, собственно, нельзя отказаться от того, за что не брался. Программа строительства в России либеральной демократии и капитализма была сформулирована и запущена в 1991–1992 годах и досталась Путину спустя восемь лет вместе с троном. Он от нее не отказывался никогда, реализовывал как мог, внося определенные коррективы, разумеется, но не более. И не отказывается сейчас.

Так что программа будущего у России есть, только она много кому не нравится. Себя я отношу к противникам либерального проекта. Но реальной альтернативы никто до сих пор не предложил. Приходится ждать. Кое-чего уже дождались: позиции антилибералов и антизападников в экспертном сообществе укрепляются неуклонно.

Естественно, путинский режим не вечен. Но не дай Бог, чтобы его конец наступил в результате революции, потому что тогда за закатом последует ночь, после которой страна может не проснуться.