Общины амишей практикуют институт румспринга. После достижения семнадцати лет дети, подчинявшиеся до этого времени строгой семейной дисциплине, получают свободу. Им позволено – и даже вменено в обязанность – уйти и познать современный мир: они водят машины, слушают популярную музыку, смотрят телевизор, пьют, употребляют наркотики и занимаются необузданным сексом. Ожидается, что через несколько лет они решат, стоит ли им вернуться, чтобы стать полноправными членами общины амишей, или же покинуть ее навсегда и стать обычными американскими гражданами?

Это ложный выбор, если здесь вообще можно говорить о выборе. Когда после долгих лет покорности и фантазий о запретных удовольствиях внешнего мира подросток из амишей, наконец, попадает в этот мир, он, разумеется, не может удержаться от разгульной жизни. Он хочет попробовать все – секс, наркотики и выпивку. А поскольку у него нет опыта такой жизни, вскоре у него начинаются неприятности. Возникает обратная реакция, вызывающая невыносимую тревогу, поэтому можно быть уверенным, что через несколько лет они вернутся к своей замкнутой общине. Неудивительно, что 90% детей амишей поступают именно так.

Это прекрасный пример сложностей, которые неразрывно связаны с идеей «свободного выбора». Хотя подросткам амишей формально предоставлен свободный выбор, условия, в которых они оказываются во время его совершения, делают сам этот выбор несвободным. Чтобы сделать действительно свободный выбор, они должны быть осведомлены обо всех возможностях. Но это возможно только в случае удаления их из общины амишей.

Какое отношение все это имеет к французскому «нет» европейской Конституции, последствия которого сказываются теперь на всем (оно сразу же придало решимости голландцам, которые отвергли Конституцию с еще более высокими процентными показателями)? Самое что ни на есть прямое. К избирателям относились точно так же, как к детям амишей: им не предоставили ясного симметричного выбора. В этом выборе предполагалось, что они скажут «да». Элита предложила народу выбор, который на самом деле не был выбором вовсе. Народ должен был одобрить неизбежное. И средства массовой информации, и политическая элита выдавали этот выбор за выбор между знанием и невежеством, компетентностью и идеологией, постполитическим правительством и старыми политическими страстями левых и правых.

«Нет» объявлялось недальновидной реакцией, не подозревающей о своих собственных последствиях. Отрицательный ответ связывался с глубинным страхом перед появлением нового мирового порядка, инстинктом, направленным на защиту привычных традиций государства всеобщего благосостояния, жестом неприятия, лишенным какой-либо позитивной альтернативной программы. Неудивительно, что единственными политическими партиями, официальной позицией которых было «нет», были партии, находившиеся на противоположных краях политического спектра. Кроме того, нам скажут, что «нет» не было на самом деле «нет» многим другим вещам: англосаксонскому неолиберализму, существующему правительству, притоку рабочих-мигрантов и так далее.

Но даже если во всем этом есть зерно истины, сам факт, что «нет» в обеих странах не было подкреплено ясным альтернативным политическим видением, служит, наверное, самым суровым приговором политической элите и средствам массовой информации. Это памятник их неспособности выразить чаяния и недовольство народа. Напротив, в своей реакции на негативные результаты голосования они отнеслись к народу как к умственно отсталым ученикам, которые не усвоили уроки своих учителей.

Поэтому, хотя этот выбор не был выбором между двумя политическими возможностями, он не был выбором и между просвещенным видением современной Европы, готовой принять новый мировой порядок, и старыми запутанными политическими страстями. Когда комментаторы описывали «нет» как выражение иррационального страха, они ошибались. На самом деле страх, с которым мы имеем дело, – это страх, который вызвало «нет» у новой европейской политической элиты. Это был страх того, что народ больше нельзя будет так легко убедить при помощи их «постполитических» доводов.

И потому для всех остальных «нет» – это знак и выражение надежды. Это надежда, что политика по-прежнему жива и возможна, что споры о том, какой будет и должна быть новая Европа, все еще возможны. Именно поэтому нам, левым, следует отвергнуть глумливые инсинуации либералов, что наше «нет» сближает нас с неофашистами. У левых и новых популистских правых есть только одна общая черта – сознание того, что подлинная политика все еще существует.

В «нет» был положительный выбор: выбор самого выбора; отвержение шантажа новой элиты, которая дает нам выбор только для того, чтобы подтвердить их экспертное знание или выказать «иррациональную» незрелость. Наше «нет» – это положительное решение начать подлинные политические споры о том, какую Европу мы на самом деле хотим.

В конце своей жизни Фрейд задал знаменитый вопрос: «Чего хочет женщина?», выразив свою растерянность от столкновения с загадкой женской сексуальности. Разве сложности с европейской Конституцией не свидетельствуют о той же растерянности: какую же Европу мы хотим?

Короче говоря, хотим ли мы жить в мире, где выбор возможен только между американской цивилизацией и зарождающейся авторитарно-капиталистической китайской? Если ответ – «нет», то единственной альтернативой служит Европа. «Третий мир» не в состоянии оказать достаточно сильное сопротивление идеологии «американской мечты»; в сложившейся обстановке на это способна только Европа. Истинное противостояние сегодня имеет место не между «первым» и «третьим миром», а между объединением «первого» и «третьего миров» (американская глобальная империя и ее колонии) и остальным «вторым миром» (Европа).

Теодор Адорно говорил по поводу Фрейда, что в современном мире с его «репрессивной десублимацией» мы имеем дело не со старой логикой вытеснения Оно и его влечений, а с извращенным непосредственным соглашением между Сверх-Я (социальная власть) и Оно (запретные агрессивные влечения) за счет Я. Разве нечто структурно похожее не происходит сегодня на политическом уровне? Это причудливое соглашение между постсовременным глобальным капитализмом и досовременными обществами. Цена этого соглашения – современность в собственном смысле слова. Американской мультикультуралистской глобальной империи несложно интегрировать досовременные местные традиции – чужеродным телом, которое не удается поглотить в полной мере, является европейская современность.

Суть этого «нет» для всех тех из нас, кто беспокоится о Европе, состоит в следующем: анонимные эксперты, чьи товары продаются нам в красочной либерально-мультикультуралистской упаковке, не помешают нам мыслить самостоятельно. Самое время нам, гражданам Европы, осознать, что мы должны принять подлинно политическое решение о том, чего же мы хотим. Никакой просвещенный управленец не сделает этого за нас.