Оранжевые перспективы в России для московской политической тусовки стали даже излишне модной темой, на грани «попсы». О шансах повторения украинских (сербских, грузинских, киргизских, андижанских – нужное подчеркнуть) событий спрашивают социологи, рассуждают, изображая многозначительную недосказанность, политологи, пишут в разделе «риски» инвестиционные аналитики. Оранжевой атакой грозят из дальнего зарубежья опальные олигархи. Каждая политическая и псевдополитическая структура считает своим долгом обзавестись собственной «порой», «кмарой» или чем-то подобным, превращающем абстрактную цифирь пусть даже микроскопического рейтинга в десять, сто или даже тысячу неабстрактных голов «социально активного» населения на каком-нибудь хоть захудалом майдане.

Молодежных организаций, устами своих лидеров (и пока единственных участников) предлагающих за сходное количество условных единиц разрушить полицейский режим до основания, прибывает день ото дня.

Оранжевые пирамиды

Впрочем, уже становится очевидным, что так называемая улица, революционные площадные протесты и кастинг молодых революционеров – не более чем электоральное МММ, позволяющее политическим безработным осваивать новые как пропутинские, так и антипутинские бюджеты. Узкий круг, оказавшийся вне реальных политических процессов после упразднения ельцинской республики и учреждения республики басманной, может до бесконечности долго обсуждать между собой мифическое ускорение политического календаря, утрату легитимности путинского режима или же повторять как мантру тезис о неотвратимом падении популярности власти и росте спроса на оппозицию. Как показывает опыт последних месяцев, убедить в этом кого-либо вне данного узкого круга, а именно: ни большинство населения, ни кого-либо из серьезных игроков – не удается ну никак.

Сколь ни тужься выдавать за «закат Путина» обстрел кортежа главного энергетика с последующим через пару месяцев отключением света в Златоглавой, недовольство гордых кавказских народов Зязиковым или Мамсуровым, а также пожар на Останкинской телебашне – вся эта волна леденящих душу ужасов признаков падения кровавого режима накрывает лишь узкий круг тех, кто и так был бы не прочь увидеть этот режим в белых тапочках. Те, в чьих рядах должны вроде как развиваться панические настроения перед неотвратимым гневом народным, в ужасе лезть под стол по странности не спешат. Все ж таки не лаптем щи хлебают: вполне себе способны взять в толк, кто и зачем всем своим скудным медийным ресурсом навязывает им алармистскую повестку. Ну и, собственно говоря, сами народные массы на призывы защищать гражданские свободы на улицах и площадях реагируют как-то крайне вяло. Зато готовы повыполнять гражданский долг любой направленности и свойства за 300 скромных рублей, не особо вдаваясь в предмет протеста. 50 000 нашистов, как показала майская репетиция, вполне способны сиянием белых футболок затмить несколько сотен нелепых оранжевых гунганов.

Вообще представить себе праведное возмущение россиян, в массовом порядке вышедших на улицы, дабы защитить свое попранное конституционное право на честные и всенародные выборы президента, крайне сложно. Революционно-контрреволюционная «гонка вооружений», предполагающая уже сейчас вполне реальные инвестиции в эфемерный революционный фьючерс, происходит, как ни парадоксально, на фоне полного отсутствия самих признаков революционной ситуации. Низы, в составе практически половины населения, не только могут, но и даже, согласно опросам, изъявляют вполне недвусмысленное желание жить по-старому. Верхи сосредоточены на процессе перераспределения ключевых активов и пребывают в благостном оцепенении от таких заоблачных мировых цен на энергоносители, которые, мягко говоря, еще на довольно продолжительное время снимают вопрос о необходимости управлять по-новому.

Маловероятно, чтобы это инертное поле смогло расшевелить, скажем, даже реальное обострение ситуации на Кавказе, кризис в сфере ЖКХ или же срыв северного завоза. В крайнем случае, на место событий в голубом вертолете или на военном истребителе прилетит волшебный Владимир Путин и жизнь простого человека, как теперь принято говорить на общенациональном телевидении, станет заметно лучше. А другого, как показывает практика, особо и не требуется.

Бархатный блокбастер

Но инвестиции в казалось бы безнадежное ОАО «Русский бунт» – финансовые, интеллектуальные, временные – продолжаются. Как и когда рухнет оранжевая пирамида инвестиций «в улицу» и что она погребет под своими обломками – вопрос открытый. Из расчета по 300 рублей «на нос» можно вывести несколько тысяч студентов к Белому дому, но, увы, невозможно организовать бархатную смену власти. Тот же самый майский опыт нашистов наглядно демонстрирует, что при наличии необходимых ресурсов вывести 50 000 на улицы Москвы – не вопрос. Другое дело, что управлять этой толпой, особенно в случае разнообразных провокаций, будет почти нереально. Наиболее реалистичная модель – это, конечно, не Тбилиси и Киев, а Бишкек, если не Андижан. Но гематофобия киргизского лидера, не рискнувшего, в отличие от лидера узбекского, применить оружие против толпы, – болезнь, в северных широтах страны победившего цинизма не слишком распространенная. С опытом 1905 и 1993 годов, с популярным в известных кругах государственническим «мамки новых нарожают» применительно к Норд-Осту и Беслану, говорить об излишних гуманистических комплексах как-то даже не очень удобно.

Разоблачая «заговоры против России», брызжущие слюной патриотические обозреватели обычно говорят о постановочном характере «бархатных революций»: голливудский образец, массовые сцены, герои и злодеи в решающей схватке за спасение если не человечества, то уж народа своего – по крайней мере.

На самом деле, степень постановочности революции зеркальна тому, насколько инсценированы и лишены содержания базовые схемы обратной связи для власти и социальных групп. Если инсценируются выборы, расписываются по ролям непременные «горячие линии» простых граждан с отцом нации, даже на траурный митинг людей свозят автобусами полевые режиссеры массовых мероприятий – почему революция обязательно должна притворяться стихийным народным возмущением?

Всякая современная революция – продюсируемое символическое событие под телекамеры, перехват державы и скипетра в прямом эфире CNN. Количество массовки и привлечение бронетехники – лишь детали постановки и вопрос ее масштаба. Современная революция делается не уставшими от кровавых режимов народами, а той частью элиты, которая была загнана в угол и лишилась возможности влиять на ситуацию через законные схемы обратной связи. Даже тогда, когда организованное средствами массовой пропаганды «молчаливое большинство» одобряет курс власти, выкинутая из системы, а следовательно уже по определению внесистемная часть элиты, не веря ни в инсценированные выборы, ни в инсценированный суд, ставит свой альтернативный спектакль на подконтрольной уже ей одной площадке столичной улицы.

В этом контексте важен уже не утлый, как правило, креатив по мобилизации массовки: на что-нибудь повязанные ленточки, революционные рэпы, обрамление оранжевыми флагами естественных протестных реакций отдельных социальных групп. Важны не идеи и риторика – новым революционерам обычно просто нечего сказать, кроме слова «хватит!» Важен сам факт войны элит. Войны, в которой в жертву приносится все, потому что правила таковы, что победитель получает все, а проигравший теряет и собственность, и свободу. Войны, которую не удерживает никакой пакт, никакая конституция, никакие гуманистические предрассудки. И с той, и с другой стороны собрались крутые и решительные мужчины, готовые мочить друг друга в сортире и понимающие, «в чем сила». Они исходят из того, что победителей не судят, что поговорка «пан или пропал» означает «либо в Кремле, либо в тюрьме». Они не признают никакой правды, кроме своей, и готовы идти до победного.

Каков будет этот «победный» в столице ядерной державы – едва ли очевидно всем, включая участников схватки.

Катастрофический иммунитет

Российский политический класс и политическая система словно ждут подходящей катастрофы, чтобы под шумок форс-мажора обанкротиться вместе с тем бременем прав и свобод, с которыми никто не знает, что делать. Всем словно хочется назад, в историческую утробу 1990–1991 годов, когда и режим был покровавее, и клубника послаще, но главное – еще не надо было ни за что нести никакой ответственности. Чтобы в 2007–2008 годы коварная чекистская деспотия поменяла Конституцию, отменив, по возможности, всяческие выборы и обременительную во всех смыслах свободу слова, и было бы с чем бесперспективно, но романтично бороться. Или чтобы произошла тотальная перезагрузка, до основания. Иного способа трудоустроиться и найти свою социальную нишу для политического класса девяностых, вдруг оказавшегося без работы, попросту нет.

Катастрофическое сознание позволяет выжить, когда мы не можем помыслить то, что произошло, когда это не укладывается в привычные онтологические рамки. И это банкротство сознания позволяет состояться «очистительному» банкротству всего остального: политического, базовых экономических правил игры, национального. В этом плане катастрофа стала технологией, аналогичной технологии преднамеренных банкротств, заказных банковских и финансовых кризисов и т.д.

Согласно теореме У. Томаса, если нереальную ситуацию люди определяют как реальную, она становится реальной по своим последствиям. Если вкладчики боятся, что банк прогорит и забирают оттуда деньги, то банк действительно прогорит. Ожидание катастрофы и предвкушение той или иной революции – не могут не привести к социальному потрясению. И даже если сценарий этого потрясения будет далек от майданного бархата, да и вообще обойдется без батальных уличных сцен, катастрофические ожидания – самопусковой механизм изменений.

Другое дело, что к форс-мажорам у ключевых игроков уже давно выработался иммунитет. Уровень доверия или того, что Фукуяма называет социальным капиталом, в аномичной российской социальной среде низок настолько, что эффект катастрофы стирается. После взрывов домов в 1999 все думали, что ужаснее не может быть ничего – три года спустя был Норд-Ост, а еще через два года – ад Беслана.

Если все, на что стала способна нация после заклания сотен невинных детей, это поменять механизмы формирования региональных органов власти, свезти массовку автобусами на постановочный митинг, да и ритуально потребовать силами оппозиционных маргиналов отставки Путина – что еще должно произойти, чтобы катастрофа стала катастрофой?

Цвет бархата

Одна из постоянных тем для гадания – расцветка ожидаемой всеми революции или переворота. Будет ли это «оранжево-либеральным» или «красно-коричневым» или сине-зеленым. Сам спектр, предлагаемый на выбор, основан на виртуально-политических играх постсоветской элиты вокруг притворных идеологий.

Самоопределение от противного для выбора притворной идеологии – неотъемлемый атрибут. При этом самого противного может уже и не быть как факта реальности, но то, что отстроено на базе его неприятия, анти-, контр- и т.п., – институциализируется и воспроизводится.

Те, кто называет себя демократами, выросли из антикоммунизма. Агитплакат 1990 года: «Все – от анархистов до монархистов, кто против КПСС – вступайте в ДЕМО-КРАТИЧЕСКУЮ РОССИЮ». Электоральное ядро этой публики, которое последовательно усыхало все девяностые годы, стало почему-то именовать «либералами» или «правыми». Представления о либерализме у либералов были весьма смутными. Бессодержательные конструкции из третьесортной западной околоэкономической беллетристики заменяли базовые концепты, а с идеями туго было всегда.

Те, кто сейчас называет себя «государственниками», патриотами, реакционерами, охранителями», на самом деле представляют собой запоздало оформляющюся реакции на как бы либералов. Это контрлибералы. Вторая производная антикоммунизма. Ведь, чтобы они ни говорили, все, что их объединяет, это конвенциональное понимание слова «либерал» есть наиобиднейшего из известных человечеству ругательств.

Вся протестная пассионарность того, что осталось от либералов, – предсказуемые, как у собаки Павлова, реакции на симулякры и клише, которые имеют такое же отношение к реальности, как шахматные ладьи к американским авианосцам. Стимул: очередной мессия с лозунгом «Великая Россия – для народа православного!» или функционер с Лубянки со свежей идеей о регулировании интернета. Реакция: Ай-ай-ай, уже, кажется, ГУЛАГ. Все на митинг «Не дадим менять Конституцию!», народ вам, сволочи, еще монетизацию припомнит. Такой вот «кризис либерализма».

На самом деле либеральные и демократические концепты в России были раскручены в начале девяностых для идеологического обоснования новой легитимности, которая была необходима при ротации элит в контроле за стратегическими ресурсами на пространствах бывшего СССР. Искренние адепты учений типа Мизеса, Фридмена, Хайека или кого полегче были грамотно использованы новыми игроками при перераспределении точек стратегического контроля и изменения правил игры. После того оные адепты были предоставлены сами себе, и в итоге остались наедине со своими экспертными институтами, политическими фан-клубами и считаными процентами обращенных в соответствующую веру избирателей. И когда начинал разрабатываться проект «Преемник», и когда заключался пакт элит под кодовым названием «Путин», ценности демократии и либерализма уже ни игрокам, ни публике особо не требовались. В том смысле, что к тому времени они уже довольно давно не являлись ни основанием ни даже объяснением политических решений.

С нынче не менее модными, чем либерализм в начале девяностых, национал-реваншистскими лозунгами, которые в принципе с большей терминологической корректностью можно отнести к «правым» и «крайне правым», сейчас происходит примерно тоже самое. С одной стороны, их используют другие кланы для установления новых правил игры, где добровольно-насильственная экспроприация приобретает характер не какого-нибудь там, не дай Бог, рэкета или грабежа как, но почти сакрального акта «минимальных репрессий во имя Национальных интересов и Государства Российского». С другой стороны, наступление «партии национального реванша в тотально левой стране» является чрезвычайно удобной страшилкой и для Запада, и для отечественных богатых, которые в силу некоего культурно-исторического недоразумения вдруг попытались было помыслить себя собственниками. В итоге, вышеозначенные аудитории готовы устраивать бурные овации каждому «либеральному» слову, исходящему из уст Верховного главнокомандующего. Как только цикл ротации элит, корректировки правил игры и точек стратегического контроля за ресурсами будет завершен, адепты «национального реванша», скорее всего, окажутся не менее политически маргинальными, чем сталинистские группировки времен поздней перестройки и гласности.

И либерализм, и национализм для постсоветской элиты – лишь притворные идеологии. Реальной же, фактически консенсусной национальной политической идеологией, начиная, пожалуй, со второй половины семидесятых годов, является прагматический паразитизм и даже цинизм, который в периоды ротации элит использует «реформистские» концепты либерализма, авторитаризма, национал-реваншизма, а в периоды стабильности и пактов именуется скучным, бессодержательным и нейтральным словом «центризм».

Прагматический паразитизм

Идеология прагматического паразитизма сформировалась в нынешнем виде на фоне стагнации закрытой плановой экономики позднего СССР, заменила собой как сталинизм, так и социалистическую реформацию шестидесятых годов, а затем стала одной из основных причин распада советской империи.

Упрощенно существо схемы паразитизма предполагает наличие ключевых точек контроля над глобально или институционально значимыми ресурсами, сводимых в принципе к трем типам рент: административно-силовой, природно-промышленной и земельно-инфраструктурной.

Административно-силовая рента предполагает доход от участия в процессах распределения и перераспределения средств и благ, принятия решений, а также права квазилегитимного вымогательства при помощи угроз правового преследования и силового давления. Природно-промышленная рента, о которой в последние годы говорилось немало, основана на доходах от контроля за использованием (преимущественно экспортным) глобально значимых природных ресурсов (газ, нефть, лес, металлы и т.д.) и уникальных промышленных объектов, играющих роль локальной или национальной монополии. Земельно-инфраструктурная рента, выделившаяся из административно-силовой, представляет собой доход от распоряжения землей, недвижимостью, транзитными узлами, транспортной инфраструктурой, инфраструктурой связи, энергообеспечения, водоснабжения ЖКХ и т.д.

Идеология же паразитизма заключается в приоритете места и контроля. Образ социального успеха – и в поздние семидесятые, и в нынешней России – получить место, через которое проходят рентные потоки, в идеале – «кусок госграницы»: должность директора торговой базы в советское время, нефтяную вышку или пост замминистра – в новое российское. СССР закончился не в тот момент, когда «мировая закулиса» взяла-таки верх над последним очагом геополитического сопротивления «американо-сионистской гегемонии», а тогда, когда произошла смычка идеологии паразитизма с потребительской системой поведения на урбанизированных к тому времени территориях. Когда решили бороться с диссидентами и фарцовщиками, фактически выведя из-под репрессивной машины систему паразитирования – от колоссальных масштабов коррупции в руководстве национальных республик до мелких хищений дефицита для личных нужд.

Прагматический паразитизм являлся основанием для принятия решений и в период распада СССР, когда национальные бюрократии в союзе с крепкими хозяйственниками при внешнем давлении и фактическом банкротстве государства использовали либерализм (в России) и национал-либерализм (в национальных республиках) для перераспределения зон контроля. На основе тех же ценностей прагматического паразитизма эти процессы были поддержаны средним звеном бюрократии, общественных активистов и директорского корпуса для попыток вытеснения старой элиты с ключевых рентных мест. Эта же идеология являлась реальным, а не декларируемым, основанием и при принятии решения во что бы то ни стало переизбрать Ельцина в 1996 году, и при построении нынешней системы так называемой управляемой демократии.

И публичная политика, и электоральное поведение тем временем постепенно теряют содержание, интригу. Утрачивается связка между публичной политикой, формально-демократическими процедурами типа выборов, с одной стороны, и реальной жизнью общества – с другой. Политика становится сериалом, чемпионатом по специфическому виду спорта, конкурсом красоты, но перестает быть политикой в том смысле слова, что от политических событий зависит направление развития страны, условия жизни людей, реальное решение их проблем. Предметом публичной политики становятся симулякры из серии «либеральных империй», «защиты демократии», «восстановления управляемости государством», «стратегий успеха», «удвоения ВВП». Реальные же политические решения – от изменения налоговой системы и поправок к УК до отставки правительства и урегулирования в Чечне – принимаются в тишине, становясь предметом комментирования постфактум, но не публичной политики как таковой.

На думских выборах 1999 года боролись никакие не правые с левыми, не центристы с радикалами, а «семья» (Единство + СПС) с гусинско-лужковской коалицией (ОВР + «Яблоко») за контроль над админи-стративно-силовой рентой. С конца девяностых окончательно оформилась практика внутривидовой борьбы, заместившей полемику между как бы идеологическими оппонентами как бы левыми и как бы правыми. СПС боролся с «Яблоком», ОВР с «Единством», разнообразные левые маргиналы с КПРФ. В думскую кампанию 2003 года главные политические продюсеры грамотно сыграли на этом, инициировав внутривидовую борьбу и слева, и справа, зачистив пространство для конституционного большинства «Единой России».

На этом публичная политика в стране фактически закончилась. Вместо конкуренции между кланами, характерной для «дикой демократии» девяностых, установился режим политической монополии одной межклановой коалиции, гвоздем программы которой де-факто является банальное перераспределение финансовых потоков природно-промышленной и земельно-инфраструктурных рент в пользу административно-силовой.

Постановочная демократия

Разумеется, виртуализация политики – глобальный тренд, связанный с общезападным кризисом идей представительной демократии и политического представительства. Постиндустриальная реальность смазала систему социальной стратификации и идентификации, без которой идея представления интересов лишается механизмов реализации. Если раньше структуры публичной политики представляли интересы определенного социального класса, общности, осознающей себя таковой, то теперь, когда подавляющее большинство населения затрудняется отнести себя к какому-либо слою или страте, а структуры традиционных групповых интересов распадаются на более частные, проблема деполитизации встает перед Западом остро. Россия в своем пути к полной виртуализации политического не уникальна.

Проблема заключается в том, что западные системы в силу их исторической институциализированности худо ли бедно решают несколько главных задач, которые ни Россия, ни большинство так называемых развивающихся стран решить не в состоянии.

Во-первых, это разделение политического правления (governance) и бюрократического администрирования (administration). Политический класс отвечает за принятие решений, общий курс, за контроль над аппаратом. Бюрократия, контролируемая политическим классом, обеспечивает текущее администрирование и выполнение уже принятых решений. Не происходит сращивания бюрократии и политического руководства, поскольку политические силы находятся в состоянии реальной конкуренции: руководителя-консерватора рано или поздно все равно сменит руководитель-социалист. Поэтому бюрократ, чтобы не быть уволенным при смене власти вынужден позиционироваться как профессиональный управленец, а не как лояльный «член команды», который всегда готов использовать административный ресурс для личных или клановых нужд политического «хозяина».

В России же сращивание политического руководства и бюрократического аппарата определяет своеобразную вертикаль административно-силового паразитирования. Именно поэтому любой механизм смены власти помимо механизма преемничества означает катастрофу для всех, кто в эту вертикаль включен.

Во-вторых, это система культурных, определенных не законом, но традицией ограничений и норм политического поведения. Политический руководитель не может уклониться от декларирования и манифестирования собственной идеологии и программы, а затем несет ответственность за провозглашенные ценности, цели и методы. Таким образом обеспечивается хотя бы минимальная связка между декларируемой программой и реальной политикой. Действующий лидер страны не может уклониться от политической дискуссии в ходе избирательной кампании в форме ли дебатов, в другой ли форме ответов на вопросы оппонентов. Лидер, потерпевший фиаско в достижении декларируемых целей, уходит в отставку.

В России же включенность судов в административно-силовую вертикаль позволяет не только не принимать в расчет какие-либо культурные ограничения в силу просто отсутствия оных, но и пренебрегать ограничениями, зафиксированными в законах, руководствуясь «революционной целесообразностью» – интересами клана, контролирующего административно-силовую ренту.

Таким образом, виртуализация политики в России приводит не к редукции демократии, как в странах Запада, что само по себе еще не означает катастрофы, а к формированию режима даже не управляемой, а просто постановочной демократии, на манер наиболее отсталых латиноамериканских, африканских и азиатских стран, где псевдодемократические процедуры попросту инсценируются с целью международной и внутренней легитимизации власти доминирующего клана или клановой коалиции.

Смогут ли хороводы и живые кольца с оранжевыми флагами вокруг правительственных зданий стать чем-то большим, нежели символическим закреплением перехода власти от одного клана к другому? Сами по себе – нет. Если основной субъект изменений – загнанная в угол часть элиты, несправедливо лишенная доступа к основным рентным потокам, то эти изменения – лишь уличный спектакль. Нужен не субъект перераспределения контроля, а субъект развития, но весь вопрос – откуда он может взяться.

Значительная часть проблемы заключается в том, что субъект развития не может быть индивидуальным. Субъект развития может быть только коллективным, может быть только социально значимой силой, перпендикулярной основам системы, нарушающей матрицу паразитирования и постановочной демократии.

Такой субъект может быть лишь в широком смысле этого слова – поколенческим. Поколенческим – в смысле идеологии, альтернативной прагматическому паразитизму, комплексу идей и коммуникативной культуры, отличной от тупиковой постсоветской.