Событие

20 июня в Центре им. Мейерхольда был презентован сборник современной российской и зарубежной драматургии «Культурный слой».

Формат

Пятьсот двенадцать страниц. Три вступительные статьи – вводная, обзорная и ознакомительная. Шестнадцать авторов. Семнадцать пьес. И своеобразный бонус – интервью с людьми, так или иначе причастными к тому культурному явлению, которое называют «новой драмой».

Достаточно ли этой краткой характеристики, чтобы дать представление о сборнике пьес современных драматургов под названием «Культурный слой»? В принципе, да. Любой человек, интересующийся российским театром, скажет, что за последнее десятилетие не было второго такого издания: и по объему, и по тому, сколько авторов здесь представлено. Были издававшиеся в Тольятти замечательные сборники-антологии «Майские чтения», но там отечественные авторы публиковались отдельно от зарубежных. Можно также вспомнить, что еще два года назад издательство «Герольд» выпустило в свет книгу под многообещающим названием «Счастливый случай: пьесы из XXI века», однако тогда под одной обложкой оказались пьесы неравноценные.

Составители «Культурного слоя» постарались избежать ошибок своих предшественников. По крайней мере, руководствовались ясным принципом: тексты, представленные здесь, получили положительный отзыв профессионалов – драматургов, критиков, режиссеров, отслеживающих появление новых пьес не от случая к случаю, а столь же постоянно, сколь и заинтересованно. Что немаловажно, многие представленные в книге пьесы либо уже поставлены в театрах, либо как минимум известны публике благодаря фестивальным показам и читкам, имевшим резонанс – нередко более громкий, чем театральные постановки.

Сама история появления «Культурного слоя» весьма примечательна: две энергичные дамы – Оксана Яценко и Татьяна Варламова – поставили целью опубликовать под одной обложкой пьесы, представленные на Фестивале молодой драматургии, более известном как «Любимовка». Идея получила поддержку в Министерстве культуры, неожиданно нашлись деньги, и вот уже одна из лидеров «Любимовки» Елена Гремина начала рассылать по электронной почте сообщения авторам: приезжайте вычитывать гранки. Случилось это совсем недавно – в конце прошлого года. А на 20 июня назначена презентация сборника в Центре им. Мейерхольда.

Проект задумывался как российский, но стал интернациональным. И в этом составители сборника шли за процессами, определившими развитие Фестиваля молодой драматургии: начавшись еще в советские времена как ежегодный конкурс, «Любимовка» год от года расширяла драматургическое пространство. Здесь проходили читки новых пьес авторов из Украины, Белоруссии, Литвы, Грузии, Узбекистана. Здесь впервые была представлена одна из лучших английских пьес последнего времени – «Количество» Керил Чёрчилл. Не говоря уже о том, что тексты практически всех российских драматургов, заявляющих о своем желании радикально обновить язык театра, хотя бы раз были в конкурсной программе «Любимовки».

В «Культурном слое» два раздела: пьесы зарубежных и отечественных драматургов. Великобритания представлена Сарой Кейн и Керил Черчилл (культовые имена для поклонников европейской «новой драмы»), от Грузии – Лаша Бугадзе и Манана Доиашвили. Есть и гражданка Литвы Лаура-Синтия Черняускайте, и южноафриканский автор Кобус Мольман. Именно так распространяется сегодня «новая драма» по свету. Такие же локальные зоны, где одновременно появляется несколько молодых драматургов, можно увидеть и на карте России: это Екатеринбург, Тольятти, Новосибирск и Москва.

Драма авангарда

«Новая драма с ходу завела толпы жаждущих, – утверждает в предисловии к сборнику драматург Максим Курочкин. – Теперь пьесы пишут все. Потому что знают – есть шанс, есть конкурсы и фестивали, можно и нужно быть любителем. У любителя – особая смелость. Их прорвало – все это похоже на недавний и продолжающийся бум иностранной, а вслед за ней – и отечественной литературы. Только в отличие от литературы драматургам светит театр – а значит, публичность. А театру – впервые за десятилетие – светят перемены. И продиктуют их новые тексты. Думаю, драматурги почувствовали эту возможность, вот чем объясняется бум на тексты для театра. Театр сказал: можно, драматург ответил: давай, я тебе сломаю».

Соглашаясь в целом с тезисом о рисковом и массовом порыве драматургов-неофитов, позволим себе оспорить излишне оптимистичную оценку отношения театра к «новой драме». На всю Россию не наберется и полутора десятков театральных площадок, где с современной пьесой работают системно, где знают, чем драматург Курочкин отличается от драматурга Вырыпаева, а братья Дурненковы от братьев Пресняковых и почему для каждого из них нужен свой метод при переносе драматургических текстов на сцену. Репертуарный театр время от времени разрешает себе попробовать какое-то остренькое блюдо. Скажем, пьесу, где встречается ненормативная лексика, при этом само наличие мата уже становится поводом для того, чтобы какой-нибудь чувствительный критик заклеймил этих ужасных «новодрамовцев» за цинизм и упадок нравов. Однако преобладает здоровый рацион – диетически выдержанный и пресный.

Соображения наших мэтров по поводу «новой драмы» сформулировал режиссер Валерий Фокин: «Классика все-таки лучшая драматургия по сравнению с сегодняшней. <…> У меня ощущение от произведений большинства современных драматургов, что я читаю одну и ту же пьесу. Ну, спят эти двое – мужчина с мужчиной, женщина с женщиной, ну – втроем... Один разговор, один язык. Я не вычитываю объема во многих пьесах. Когда я беру Гоголя или Чехова – хотя Чехов, наверное, уже устал и молится, чтобы его, наконец, оставили в покое, – там есть основа для размышления о человеке, о его внутреннем мире» («Южноуральская панорама», Челябинск, 9 июня 2005 года).

Трудно понять, какие тексты спровоцировали руководителя Александринки на столь нелестный отзыв. Возможно, ему действительно несколько раз доводилось читать (скорее всего, пролистывать) пьесы «второго качества», так что осадок остался – и надолго. Но говорить о том, что у большинства современных драматургов однообразный язык и одномерные, плоские персонажи, значит совершать большую ошибку. Сегодняшние авторы оказались исключительно чутки к изменившемуся дискурсу, к новым интонациям, идиомам и метафорам, ежедневно порождаемым жизнью. Не проза, не поэзия, не эссеистика – лишь современная драма точно отразила внутренний мир человека на рубеже веков, раздробленность и запутанность его сознания, его слабость и силу.

«Ни зрелости, ни глубины» – такой приговор «новой драме» однажды изрекли критики, и пересматривать свой вердикт у них не было ни малейшей охоты. А сами драматурги-«новодрамовцы» предпочитали в споры не вступать, тем более что в двух столичных театрах – Центре драматургии и режиссуры и Театре.doc – их пьесы шли, собирая полные залы, так что даже нелюбезно настроенные издания вынуждены были этот престранный факт отмечать.

Наиболее дальновидные ниспровергатели современной драматургии начали требовать, чтобы им предъявили теоретические обоснования такого успеха. «Существует ли воля к самоанализу (и соответственно, к расслоению, к отделению дееспособных людей от бездарей и паразитов) в самой новейшей драме?» – спрашивал Александр Соколянский («Искусство кино», 2004, №2). И сам же себе отвечал: «Нет, не существует. Себя они судят только в своем кругу: скажем, на сабантуях в Любимовке, куда на следующий год опять съедутся».

Александр Соколянский на «любимовских» обсуждениях новых пьес, насколько нам помнится, не присутствовал, так что о качестве разборов «в своем кругу» может судить с той же степенью осведомленности, с какой представитель племени зулусов информирован о корпоративной этике служащих транснациональной компании. Прав он, безусловно, лишь в одном: авторы «новой драмы» долгое время довольствовались устными рецензиями, иногда резкими до грани допустимого. На фестивале в 2003 году автор представленной в сборнике пьесы «Скользящая Люче» Лаура-Синтия Черняускайте после одной такой жесткой дискуссии даже заплакала. Реже – излишне комплиментарными (на «Любимовке» хвалят обычно лишь дебютантов, представивший вторую пьесу обречен на самую безжалостную критику). Теоретические статьи о современной драматургии появлялись весьма редко: чтобы понять, чем она может привлечь зрителей, надо читать, анализировать, сопоставлять тексты, которые, по словам автора этапной для новейшей истории театра пьесы «Облом off» Михаила Угарова, предлагают «новые принципы игры, новые (или другие) правила актерского существования». А это обременительно, хлопотно, того гляди заставит расстаться с дорогим багажом привычных суждений… Ну его, уж лучше в очередной раз о глубине чеховского подтекста.

Между тем по мере появления новых авторов и накопления критической массы написанных ими текстов становилось все более очевидным, что есть, по крайней мере, три точки пересечения зрительских надежд и современной драмы.

Во-первых, это территория социального протеста, которую большинство академических и просто репертуарных театров избегает.

Во-вторых, узкая тропинка между озарениями и бредом, между буднями внутренней и формальной жизни человека, порабощенного социумом.

В-третьих, это зона трэша и фэнтези, самых популярных и востребованных жанров массового кино, которые, будучи привиты театру, принесли неожиданные плоды.

В сборнике «Культурный слой» представлены пьесы всех трех направлений. Так что для непредвзятого исследователя есть повод погрузиться в тексты, написанные в разной манере, непохожие друг на друга по композиции и языку, по эмоциональной насыщенности и свободе авторского высказывания.

Не­вербатим

Говоря сегодня о социальном театре, мы в первую очередь вспоминаем вербатим – драматургическую технику, предполагающую, что автор изучает своих будущих героев в их естественной «среде обитания», берет интервью у реальных людей, монтирует их реплики, добиваясь максимальной «дословности», близости текста к живой, неприукрашенной речи. Ни один текст, полностью отвечающий этим требованиям, в сборник не вошел, возможно, потому, что годом раньше публике были представлены сразу двенадцать самых известных вербатимных пьес, составивших книгу «Документальный театр. Пьесы {Театр.doc}». Составители «Культурного слоя» отдали предпочтение «Галке Моталко» московско-киевского автора Наталии Ворожбит и «Базарным бабам» живущей в Ташкенте Евгении Палеховой.

«Галка Моталко», на первый взгляд, типично тинейджеровская пьеса со всеми ее достоинствами и слабостями. Закрытый от посторонних взглядов мир, где готовят будущих чемпионов. Свои кастовые перегородки, свои запреты, свои жесткие правила, нарушение которых может обернуться изгнанием из спортивного интерната. Обнаженно грубые нравы стаи, где молодые хищники обучаются, как выживать среди таких же беспринципных, нацеленных только на победу человеческих особей. Но за этим первым, внешним слоем – тоска по любви, нерастраченная нежность, наивное отчаяние, что ты не вписываешься в схему, составленную для тебя неизвестно кем и неизвестно на каких основаниях. Ворожбит проводит свою героиню через все испытания, возвышая социально-педагогический очерк до вечной истории «воспитания чувств».

Евгения Палехова – кажется, единственный молодой драматург в Узбекистане, который пишет на русском языке. В «Базарных бабах» – пьесе с подзаголовком «заметки у прилавка с библейскими припевами» – она пытается соединить репортаж и фреску, дать и масштабный взгляд сверху на людскую толчею, и работать методом внутреннего наблюдения, с помощью «скрытой камеры». Зритель, привыкший к подобной телевизионной эстетике, не сразу догадается, какой сюрприз его ожидает: масштаб действия постоянно меняется, обычная криминально-рыночная история и евангельская притча соединяются в едином сценическом действии. Временами это выглядит несколько искусственно, но затем автор находит нужную интонацию, и в итоге текст начинает звучать чисто и без искажений.

Обе пьесы – попытки несанкционированного проникновения в те сферы, о реальной жизни которых общество предпочитает не знать. «Новодрамовцы» забредают сюда, не слишком надеясь на то, что в спутники удастся прихватить кого-нибудь из режиссеров-лауреатов. Впрочем, по мере того как протестные настроения будут становиться постоянной составляющей нашего политического климата, возможно, сменится конъюнктура и в «театрах с колоннами». Но, если честно, не дай Бог.

Мифотворчество под видом бытописательства

На страницах «Культурного слоя» встретились сразу несколько имен, бывших все последние годы на слуху у людей театра. Максим Курочкин. Екатерина Нарши. Братья Михаил и Вячеслав Дурненковы.

Максим Курочкин – один из тех драматургов, которые постоянно творят мифологемы, каждой новой пьесой расширяя свою и без того немалую вселенную. Прямой продолжатель малороссийской гоголевской линии, он упорно открывает второе дно в каждой типовой городской квартире, обитатели которой немедленно попадают в смежное измерение: в женский зрачок или в общество трех богатырей – Водки, Е…ли и Телевизора. В пьесе «Цуриков» («Трансфер») автор отправляет героев на тот свет, и со времен «Энеиды», написанной соотечественником Курочкина Котляревским, не было второго такого же одновременно смехотворного и преплачевного схождения в ад. Цуриков должен встретиться с умершим отцом, но вместо «какой-нибудь байки в эльсиноровском ключе» слышит от него очередной проект спасения мира, наподобие тех, что обитатели домов скорби рассылают по академиям и совбезам. Само путешествие в загробное царство выглядит даже более тускло и буднично, чем перелет в Анталию: как говорит один из героев, «их лавочку скоро ликвидируют – это сто проц».

Сарказм Курочкина тотален: семья, бизнес, религия, секс, дружба, бытовые предрассудки – автор ничего не щадит. Это не унылая постмодернистская игра: в Курочкине есть витальная сила, он хорошо знает, ради чего стоит дразнить чертей и почему надо пытать Бога о том, есть ли смысл в созданном Им мироздании. Все отринуть – и обрести всю полноту жизни, от всего отказаться – и стать хозяином самому себе. «Цуриков» – пожалуй, самая оптимистичная русская пьеса, написанная за последние годы, чтобы лишний раз убедиться в этом, стоит перелистать сборник «Культурный слой».

Нет, не то, чтобы все остальные тексты были беспросветно мрачны. «Три действия по четырем картинам» Вячеслава Дурненкова написаны весело, иронично, изобретательно. А над финальным монологом бабы Мани из пьесы «В черном-черном городе» зрители, живущие в эпоху Интернета, вероятно, будут так же хохотать, как их предки когда-то смеялись над раёшной речью Петрушки:

Ты пишешь, что вдали от родины особенно чувствуется та усталость
Которая вызывается чужим киберпростором, чужой культурой
пользователя
Сколько ни форматируй видимый ландшафт, сколько ни подтягивай
под себя чужие утилиты
Чужбина остается чужбиной
У заплаканного окошка, давшего клятву ботхидсатвы
У недавно инсталированной яблони
Твой взгляд, твое слово.

Но все же Дурненковым – и Вячеславу, и Михаилу, как, впрочем, и всей тольяттинской плеяде драматургов, – присущ тот слегка безумный драйв, который не позволяет с легкой душой и спокойным сердцем отдаться веселью. Их пьеса «Культурный слой», давшая название сборнику, характерный пример такого взгляда в бездну. Ночные кошмары не кончаются с наступлением утра, тени не исчезают в полдень, подсознанка начинает давить на сознание – наступает полный шендец, и только очертания индустриального города, словно декорации сумасшедшего театрального художника, остаются единственным, хотя и сомнительным ориентиром. Самая близкая ассоциация – фильмы немецкого экспрессионизма, в особенности «Кабинет доктора Калигари», с его деформирующим светом и полным нарушением перспектив. Впрочем, в тольяттинском случае трагическое ощущение не перерождается в безысходность.

Название пьесы (и сборника) «Культурный слой» отсылает к известнейшим строкам Маяковского об «окаменевшем говне». По мнению многих наших критиков и театральных деятелей, определяющей, если не единственной чертой новой драмы является нездоровый интерес к современной, еще не окаменевшей субстанции на букву «г», под которой подразумеваются мат, сексуальные и социальные отклонения, грязь повседневного существования. Тем, кто искренне в этом убежден, следовало бы прописать просмотр того фрагмента пьесы, где два полукриминальных риелтора – пахан и новичок – дискутируют на тему «культурного слоя».

О «Лучших!» Екатерины Нарши надо либо писать только в восторженных тонах, либо не писать вообще. Признаемся, что это одна из наших самых любимых «новодрамовских» пьес. По ее репликам нужно изучать живую великорусскую речь начала третьего тысячелетия: именно так говорят сегодня жители мегаполиса (почему-то считается, что за русской речью обязательно надо ехать в Кологрив или Вичугу). По ее ритмическому рисунку можно писать диссертацию на тему «Вариации фразеологических единиц как динамический импульс драматического текста». Актеры, участвовавшие в читке «Лучших!» на фестивале, дали себе волю и разрезвились настолько, что автор, кажется, сама перестала верить, что имеет какое-то отношение к пьесе: возникло ощущение абсолютной самопроизвольной импровизации, а такая свобода возможна лишь в рамках предельно гармоничной конструкции. Словом, если вы, вспомнив Барта, захотите получить «удовольствие от текста», открывайте сборник сразу на странице 411.

Трэш!!!

И, наконец, о трэше. Точнее, о сценической инсталляции киберпанка под названием «Тэдди», созданной красноярским драматургом Александром Хромовым. Пьеса эта стала открытием «Любимовки»-2003, да и на следующем фестивале повторить ее успех в этом жанре не удалось никому.

Как известно, трэшевая стилистика культивирует самый откровенный, чистый примитив. Граффити, комиксы, попевки дворовых команд, малобюджетный хоррор – все это может стать источником вдохновения для трэш-художника. В случае «Тэдди» автор придумал историю о том, как компьютерный супервирус победил суперпрограммиста, поначалу вселившись в кибернетического медвежонка, а потом подчинив себе волю и разум человека. Много крови, много псевдоюзерских словечек и отсылок к легенде о Франкенштейне, еще больше первозданного наива и детской уверенности, что до тебя никто ничего подобного не писал. Именно благодаря этому свойству дилетанта современное искусство неожиданно вновь обретает магическую силу. То есть на какой-то момент изощренное зрелое мастерство перестает давать зрителям чистую эмоцию. И для того, чтобы, как говорят драматурги «новой драмы», прочистить чувствилища, нужно обратиться к трэшу, мусору, если переводить это слово буквально. Очищающее воздействие такой процедуры уже ощутил на себе кинематограф, очередь теперь за театром.

Предчувствие нового космоса

Отечественная драматургия наконец-то выходит из того интеллектуального гетто, куда ее старательно загоняли апологеты РПТ (русского психологического театра). Термин этот, придуманный критиком Павлом Рудневым, как нельзя лучше выражает казенное единообразие и нудное жизнеподобие, выдаваемые за верность традициям Станиславского, за народность и реализм. Одна якобы психологическая схема рассказывает другой психологической схеме, чем ее схематизм лучше – вот рецепт, по которому писали и продолжают писать пьесы для РПТ. По счастью, авторам, которые отказываются следовать этой линии, сегодня уже есть что предъявить в доказательство своей правоты.

Русская драма обретает тот космизм, который был присущ нашему авангардному искусству прошлого века. Масштабы «новой драмы» стремительно раздвигаются: налицо и жанровое, и мировоззренческое обновление. Сборник «Культурный слой» – коллективный манифест поколения, которое чувствует важность своей миссии и способно ее выполнить.