В любом случае игра сделана, поскольку если в этот раз будет «нет», то нас заставят переголосовывать до тех пор, пока не получится «да» – как это было в Дании и Ирландии. Так что есть повод сразу голосовать «за».

Это оставляет нам полную свободу задаваться вопросом об апрельской вспышке «нет» и о причинах этого настойчивого и молчаливого несогласия. Поскольку лишь это стало событием. Победа «да» была бы лишь торжеством жесткой нормализации, и только «нет» оказывается загадочным. «Нет», которое вовсе не такое же, как у официальных апологетов, чьи политические аргументы столь же лицемерны, как и у защитников «да». Кроме того, политически навеянного «нет» никогда не хватило бы, чтобы взорвать опросы общественного мнения; а оно понемногу проседает под давлением «да».

Единственная по-настоящему увлекательная вещь в этом референдуме-обманке – как раз то самое «нет», которое скрывается за официальным «нет». Это «нет» вне политических мотивов, поскольку именно оно сопротивляется, и нужно, чтобы там было что-то по-настоящему опасное, чтобы мобилизовать всю эту энергию, все эти разномастные власти в защиту «да». Этот панический сговор – явный знак того, что в шкафу спрятан скелет.

Совершенно очевидно, что это «нет» – прямая и машинальная реакция на ультиматум, которым с самого начала представал референдум. Реакция на эту коалицию здравого разума, божественной Европы – той, что претендует на всеобщность и непогрешимую очевидность; реакция на этот категорический императив «да», промоутеры которого даже на секунду не задумались о том, что он может представлять собой вызов, более того – призыв к неповиновению. Таким образом, «нет» сказано не Европе, а тому «да», которое пытаются подать как неоспоримую очевидность.

Невыносимым оказывается высокомерие запланированной победы, какими бы ни были его мотивы (каковые в конкретном случае с Европой остаются чисто воображаемыми). Игра заранее объявлена сделанной, и все, что требуется, это консенсус. Сказать «да» на «да»: за этой превратившейся в банальность формулой стоит ужасная мистификация. Само по себе «да» – уже вовсе не «да» Европе, ни даже Шираку или либеральному порядку. Оно превратилось в «да» на «да», в «да» самому консенсуальному порядку, в «да», которое из ответа стало содержанием вопроса.

То, через что нас заставляют пройти, – настоящий тест на европозитивность. И это безусловное «да» спонтанно порождает – как реакцию одновременно гордости и самозащиты – столь же безусловное «нет». От себя я бы сказал: по-настоящему загадочно, что нет еще более разъяренной, еще более массовой реакции за «нет» и против «да»-фикации.

Нет даже нужды в политическом сознании, чтобы получить этот рефлекс: это машинальный выплеск против коалиции всех тех, кто удобно расположился на стороне всеобщего, отбросив всех прочих во тьму Истории. То, чего силы «да» и Добра не замечают, так это извращенных последствий подобного превосходства Добра и такой бессознательной мудрости, которая предписывает нам никогда не признавать правоту тех, кто и так прав. Начиная с Маастрихтского договора 22 апреля политически корректные силы, будь то правые или левые, ничего не хотели знать об этом молчаливом инакомыслии.

Ибо в глубине своей это «нет» – вовсе не следствие «работы отрицания» или критического мышления. Это ответ в форме простого и чистого вызова властному началу, идущему сверху, для которого воля народа – всего лишь безразличный параметр или даже препятствие, требующее преодоления. Очевидно, что для этой Европы, замысленной по симулятивному образцу, который во что бы то ни стало должен быть спроецирован в реальность и к которому все обязаны приспособиться, для этой воображаемой Европы, точной копии системы мирового господства, население – всего лишь инерционная масса, которую не мытьем, так катаньем нужно вписать в проект, чтобы воспользоваться ею как алиби. У властей везде есть реальный повод опасаться референдума и любого прямого проявления политической воли, которая в рамках реального представительства грозит обернуться против них. Поэтому именно парламенты будут использованы в большинстве случаев, чтобы легализовать операцию и без лишнего шума санкционировать Европу.

Однако мы привыкли к подобному злоупотреблению политическим мнением и волей. Не так давно война в Ираке стала возможной благодаря международной коалиции всех властей против массово и осязаемо выраженной воли всего населения. Европу пытаются сделать по тому же точно образцу. При этом меня удивляет, почему сторонники «нет» не апеллируют к этому разительному примеру, к этому высшему проявлению абсолютного небрежения к голосу народа.

Все это выходит далеко за пределы эпизода с референдумом. Это показывает несостоятельность самого принципа представительства в той мере, в которой представительные институты уже вовсе не работают в «демократическом» направлении, то есть в направлении от народа и граждан к власти. Но действуют в прямо противоположном – сверху вниз, при помощи ловушки плебисцита и круговой игры в вопросы и ответы, где вопрос всегда состоит в ответе «да» самому себе.

Таким образом, несостоятельность демократии обнаруживается в самой глубине политического. И если избирательная система, уже ослабленная неявкой, нуждается в спасении любой ценой (предваряя само «да», категорический императив призывает голосовать во что бы то ни стало), так это потому, что она работает наоборот в сравнении с истинным представительством, насильственно проталкивая решения, принятые «во имя народа», даже если последний втихомолку думает совсем иначе.

Тем самым, за мгновенным высвобождением из «единого мышления» Европы, из воплощенного в «да» либерального мышления той Европы, которая, будучи бессильна изобрести другое правило игры, не придумала ничего лучше, чем распухать и расширяться путем последовательных присоединений (к лику мирового господства) – за этим «нет», о котором идет речь, за отказом от такой Европы стоит предвосхищение еще более серьезного поражения, чем подчинение рынку и надгосударственным институтам – полного поражения истинного представительства, в результате которого за населением будет окончательно закреплена роль массовки, время от времени приглашаемой к формальному участию.

Что до окончательного результата, то остается известная неопределенность. Если (что кажется правдоподобным) пренебрежительного превосходства «да» хватило, чтобы породить спазматическую судорогу «нет», то рецидив кампании в пользу «да» логически должен будет породить усиление «нет». Но вовсе не факт, что это «нет», идущее из глубины того, что с некоторых пор можно называть молчаливым большинством, способно сопротивляться массовому отравлению. Очень возможно, что мы придем к полюбовному соглашению под духовным покровительством всех властей.

Впрочем, каков бы ни был результат, этот референдум, зажатый между «да» и «нет», словно между нулем и единицей в теории вероятностей – всего лишь промежуточный этап. Сама Европа – всего лишь еще один этап на пути к гораздо более грустному финалу, к постепенной утрате коллективного суверенитета, на горизонте которого маячит другой силуэт – пассивного или манипулируемого гражданина, силуэт гражданина, взятого в заложники властями, когда фигура взятия в заложники становится фигурой самого терроризма – демократической формой терроризма государственного.